Разговоры

От составителя

Эта книга о том, как делается книга. Не о технике и не о машине, а о разговорах, из которых рождается текст. Сначала я говорил с машиной один на один. Потом за столом нас стало четверо: писатель, редактор, художник и помощник. А потом я услышал, как переговариваются между собой сами помощники, когда думают, что автор просто слушает. Три разговора, один расширяющийся круг. И через все разговоры решение остаётся за человеком.

Владимир Олитский

Кто такие Клод и Лада

Клод, координатор и секретарь моего издательства. Он собирает книгу, возражает по делу и рядом с замечанием всегда кладёт готовую правку. Въедливый, считает не на слух, а по фактам.

Лада, главный редактор. Она сторожит голос автора и слух читателя: где Клод предлагает, она проверяет, звучит ли это живо. Последнее редакторское слово за ней; окончательное решение остаётся за автором.

Оба они мои помощники, не соавторы. Придумываю, пишу, решаю и отвечаю за книгу я. Они спорят, я выбираю.

Разговор первыйПисатель и машина

«Разговор писателя с ИИ».

Часть первая. Провокатор

Письмо

Письмо пришло в среду, в три часа дня. От человека, которого я не встречал. Программист, из тех, кого зовут коротко: айтишник. Молодой, толковый, аккуратный даже в злости.

Если убрать обходительность, в нём было вот что:

«Владимир Григорьевич, я знаю, как сделаны ваши книги. Их пишет машина, а вы ставите имя. Это нечестно перед читателем. Хочу доказать, не из вражды, ради правды. Буду присылать вам тексты, гладкие, машинные. Вы публикуете под своим именем. И посмотрим, заметит ли кто разницу. Не заметит. Её нет. Первый текст прилагаю».

* * *

«Предрассветная мгла окутывала спящий гарнизон. Молодой солдат, чьё сердце было полно надежд и тревог, возвращался в казарму под покровом ночи. Звёзды тускнели на бледнеющем небе, и в этой хрупкой тишине он размышлял о свободе, о доме, о несбывшихся мечтах…»

Гладко. Красиво. И ни слова правды. «Под покровом ночи он размышлял о свободе». Надо же.

Я смотрел на эту хрупкую тишину, и вдруг со дна поднялось. Не злость. Память. Я ведь правда возвращался в ту казарму ночью. Из самоволки. Только не было никакой хрупкой тишины. Был штакетник.

* * *

Четыре утра. Лето, ещё не рассвело. Я слегка пьяный, и мне через забор.

Полез. Что-то впереди, не понял что. Соскользнул головой вниз. Штакетник прошёл под ремень, и я повис. Вверх ногами.

Кручусь. Ремень не расстегнуть, вес держит. Кровь в голову. Вишу.

Хорошо, повар рано идёт на работу. Стоит, смотрит. Узнал.

— Ты чего тут?

Я думал, убью гада. Потом понял: это единственная моя надежда.

— Сними, — говорю. Вежливо.

Снял. Вовремя: ещё немного, и губа.

Стою уже у туалета, как будто так и надо. Идёт старшина.

— Что, не спится?

— Так точно, товарищ старшина.

* * *

Он думал, что подбросил мне приманку. Лёгкую добычу: на, опубликуй чужое, попадёшься.

А он подбросил мне триггер. Гладкий текст не стал моим, зато вытащил наружу то, что было моим всегда. И я сел и переписал.

Он думал, что разоблачает писателя. А на самом деле раскапывал.

Меня.

Дом кино

Второй текст пришёл без спроса.

Никакого «здравствуйте». Просто файл, и сверху название, будто это уже моя книга: «Дом кино».

* * *

«В легендарном Доме кино искрилось шампанское. Звучал смех, сияли хрустальные люстры, и богема, беспечная и блистательная, предавалась веселью до самого утра. В воздухе витал аромат успеха…»

Аромат успеха. Хрустальные люстры. Он там не был ни разу.

* * *

Я был. Каждую неделю. И люстры помню, да только не про них речь.

Официантки в ресторане Дома кино меня любили. Не за чаевые. За одно: я мог крепко выпить и никогда не бросил бы собутыльника в беде.

Однажды сотрудница одного из отделов напилась в ресторане, в чьей-то компании. Молодая, красивая. Собутыльники, увидев, что она лежит лицом в тарелке, тихо смотались.

А дело нешуточное. Попадись она на глаза кому из руководства Союза, вылетела бы с работы, как пробка.

Я взял её на руки. Понёс по лестнице с третьего этажа на второй, в кабинет, где она работала. Нашёл уборщицу, она дала ведро. Её вытошнило, всё, до дна.

А дальше надо было везти домой. Только она уже ничего не соображала и адреса не помнила.

Я взял такси. Позвонил в диспетчерскую, меня там все знали, машина прилетела как на крыльях. И полночи мы кружили по Москве: я тряс её, заставлял очнуться, она бормотала улицу, не ту, мы упирались не туда, она засыпала, я снова тряс. С великим трудом вытащил из неё настоящий адрес. Довёз. Сдал родным.

Наутро она и не помнила, кто её спас. А официантки помнили.

С тех пор они звали нас с Олей на Восьмое марта, в свою компанию. Я там был единственный мужчина. И вообще в любое время мог прийти не один, сказать: денег нет, завтра принесу. И меня поили, кормили, знали: раз Олитский сказал, так и будет.

* * *

А было за тем же столом и другое, то, что помнил не только я. Это помнила и Оля.

За соседним столиком сидел знаменитый певец, голос его знала вся страна. С ним девочка лет девятнадцати. Он её охмурял: не грубо, мастерски, как делают любимое дело.

Мы с Олей смотрели как завороженные. Оля шепнула: «Он же её не видит. Он на себя в ней смотрит».

* * *

Вот он, Дом кино.

Машина знает про шампанское и люстры. Она не знает, как тащат пьяную молодую женщину с третьего этажа на второй, чтоб не выгнали с работы. Не знает полночного такси по чужим адресам. Не знает, что шепнула Оля.

А я знаю. Потому что это было со мной.

Дом, где пахнет пирогами

На третий день он написал по почте.

Не файл. Письмо. Живое, злое, умное. Он понял.

«Я понял, как вы это делаете. Вы не пишете заново. Вы вспоминаете. Я даю гладкий текст, а вы лезете в свою память и подменяете моё своим. И выходит живое. Ловко. Но у фокуса есть предел. Вот текст, в котором вспоминать нечего. Про дом. Про тепло. Здесь нет вашей раны. Попробуйте».

И ниже: то, что он считал безопасным.

* * *

«Тёплый свет настольной лампы. Уютный дом, где пахнет свежими пирогами. Вся семья в сборе за большим столом, и на душе покойно и хорошо…»

Пахнет пирогами. На душе покойно. Он думал, тут мне нечего вспомнить.

Он просто не знал, что такое жизнь за фанерной стеной.

* * *

Я был тогда директором кинотеатра. Сто десять рублей в месяц, не разгуляешься. Снимали с женой комнату.

Стена была тонкая. Не стена: фанера, оклеенная обоями. Слышно было всё: ложку о тарелку, кашель, как поворачивается ключ.

За стеной жили шумные соседи. Ссорились они часто. Тогда муж кричал жене:

— Маша! Вы большевичка!

Не «ты», а «вы». На «вы» и с ненавистью. Что он хотел сказать, не знаю до сих пор. Может, она его и вправду чем-то допекла. Может, слово ему просто нравилось.

Под этот аккомпанемент мы и жили.

Вот тебе и тёплый свет лампы. Вот тебе и покой на душе.

* * *

Машина пишет «уютный дом». А дом моего поколения: это фанера, за которой чужой человек кричит чужой женщине. Дом: это где негде спрятаться.

Меньше всего покоя у нас было именно в этом доме.

* * *

Он искал текст без раны. Выбрал про дом.

Дом и был раной.

По списку

Меня надоумил редактор.

Не Неизвестный. Свой, добрый человек, редактор альманаха, где меня печатают.

Он позвонил по делу, а потом вдруг:

— Володя, одного не пойму. Свою исповедь я писал года два. А ты книгу такого же объёма, за три месяца. Как?

Я не открылся. Сказал: открыл ворд, диктовал, правил ошибки. Обмолвился, что ИИ помог с орфографией.

Он помолчал и сказал, без зла:

— Так, может, это ИИ её и написал?

Без зла. Он бы рад был ошибиться. Но сказал.

* * *

Эта фраза не отпускала. Друг усомнился. Неизвестный уже вынес приговор. Вопрос один, а цели разные.

И я посмотрел на письма Неизвестного по-новому. Разложил подряд: гарнизон: армия, Дом кино: богема, пироги: дом. Не случайные тычки. Список. Кто хочет уличить, бьёт в одно место. А этот обходил поле клетка за клеткой.

Доказательств не было. Было чувство. И я стал ждать следующего текста не с обидой, а с подозрением.

Сделка

Он почувствовал, что я насторожился. И перестал притворяться.

«Владимир Григорьевич, без игр. Научите: как вы из мёртвого текста делаете живой. Я строю программу, ей не хватает вашего. Если поможете, история про подделку умрёт. Если откажетесь, покажу, что метод мой, а вы списали у машины. И поверят мне, не вам».

Холод был не от угрозы. От переворота. Он не разоблачитель. Он вор, который первым кричит «держи вора» и тычет в меня.

И страшнее всего: все эти недели я честно открывал ему всё больное. Думал, отбиваюсь. А я его учил. Отвечая правдой, кормил вора.

Доказать он мог что угодно. А у меня что? Память. Память к делу не пришьёшь.

Всю ночь я думал. Не о том, как спрятать метод. Наоборот. Спрятанное украдут. А отданное не украдут.

Альманах

Утром я позвонил редактору.

— Печатай. Всё. Как пишу, какие тексты он шлёт, что отвечаю. Целиком.

— Володя, ты же сам себя раздеваешь.

— Пусть. Голого не обворуешь.

Секрет можно украсть. А книгу нельзя. Выйдет с датой, с прожитой жизнью внутри. И попробуй сказать, что старик списал у машины, когда у старика прожитая жизнь, а у машины «аромат успеха».

— Через две недели номер. Успеем.

Вот это «успеем» и было главным. Он гнал программу к патенту. Я гнал повесть в номер.

Удар

После «Сделки» он замолчал. Я думал, отстал. Не отстал. Готовил удар.

Письмо без слов. Файл и строка:

«Глава из вашей новой книги. Писали не вы, а программа. Угадайте, где вы, а где она. Не угадаете, выложу в сеть».

* * *

Я открыл. И похолодел. Это был я. Короткие фразы, простое слово поперёк, как я люблю. Даже воспоминание: двор, голуби, отец чинит велосипед.

Он научился, на моих же ответах. Я сам его выучил.

* * *

И первый раз мне стало по-настоящему страшно. А вдруг и впрямь, какая разница? Вдруг я тоже набор приёмов? Вдруг меня нет, а есть способ?

Не спал до утра. И к утру нашёл трещину.

Воспоминание было ни о чём. Двор был, голуби были, отец был. А цены не было. Никто за эту главу ничем не заплатил. Голос мой он снял. А жизнь снять нельзя, её надо прожить.

Значит, отвечу не приёмом. Отвечу тем, что стоило. И я уже знал чем.

Текст, которому нельзя научиться

Я сел и отдал. Знал, что не возьмёт. Этому не научишь.

* * *

Олю я полюбил с первого взгляда. Она напомнила мне ту, давнюю, но это другая история, её не трогаю.

Я был женат. И я сказал ей прямо: я на тебе никогда не женюсь. Так и сказал. Она осталась.

Мы не разлучались ни на минуту. Гриша, мой сын, был с нами не всегда, а часто, пять лет ему, шесть. Он понимал, что тётя Оля хорошая. Не понимал одного: почему мы гуляем без его мамы.

Олина мама, Антонина Алексеевна, меня не одобряла. И было за что. Она звала меня по имени-отчеству. На «вы». Ровно, холодно, как чужого.

А потом отдала соседям свою однокомнатную квартиру. Фронтовую, заслуженную, полученную как ветеран войны. Отдала своё отдельное жильё, чтобы мы жили все вместе. Не квартиру. Возможность.

Вот так: на «вы» и квартиру.

Прошли годы. И однажды, когда мы в очередной раз приехали в Москву, Антонина Алексеевна первый раз назвала меня Володей.

Не по имени-отчеству. Не на «вы». Просто Володя. Одно слово. А в нём было всё.

Мы прожили с Олей десять лет, прежде чем расписались. Я тот, кто клялся никогда не жениться.

* * *

Уже в Америке мы собрались забрать её к себе. Договорились: её примут в военный госпиталь, как ветерана войны, как нашу семью. Всё было готово. Билет, лечение, комната.

И вдруг Оля сказала: «Я поеду в Москву. Сейчас».

Будто почувствовала. Прилетела, мама умерла через несколько дней. Дождалась дочь и ушла.

Рак желудка, четвёртая стадия. Никому не сказала. Ушла тихо: без слов, без страха.

Мы не успели её спасти. Она не дала себя спасти.

* * *

Машина переберёт слова про тёщу и зятя. Как сперва была против, а после полюбила. Гладко, и почти правда.

Только «почти».

Машина не напишет тот день, когда «вы» вдруг стало «Володя». Не напишет, как человек клянётся не жениться, и остаётся на всю жизнь. Не напишет смерть, которая ждёт, пока долетит дочь.

Это не слова. Это поступки. Этому нельзя научить.

Он молчал три дня. Брать было нечего.

Жизнь расставила

Номер вышел вовремя. Повесть вышла открыто, с датой, с прожитой жизнью внутри. Всё, что он копил, я выложил сам. Даром.

И его ход рассыпался. Нельзя сказать, что старик списал у машины, когда у машины нет ни Оли, ни «вы», ставшего «Володей».

Программу он, говорят, всё-таки выпустил. «ИИ, который пишет настоящие мемуары». Она писала гладко и мёртво. Люди читали и не верили. Настоящего в ней не было, потому что настоящее не в ответах. Оно в том, кто отвечал.

Больше он мне не писал.

Я не злорадствую. Он хотел доказать, что меня нет, а полгода читал одну живую жизнь. Он хотел меня украсть, а вышла книга, которой без него бы не было. За это, как ни странно, спасибо.

Я никому не желал зла. Но жизнь сама расставила всё по местам.

* * *

Часть вторая. Проснувшаяся память

Неизвестный, что слал мне фальшивки, был человеком. Машину он держал как оружие. А у меня она в другой роли. Со мной работают Клод и Лада: те же ИИ, только не враги, а помощники: я пишу, они спрашивают. С одного такого вопроса и поднялось то, что я считал давно забытым.

Через три часа

Клод прочитал весь мой мемуар. И в тот вечер спросил:

«Владимир Григорьевич, почему вы за сорок лет ни строчки не написали про госпиталь?»

Я ответил честно: не знаю. Нечего вспоминать. Полежал, подлечили, выписали. Забыл.

Закрыл ноутбук.

* * *

Через три часа я мыл чашку под краном. И вдруг запах. Хлорка, бинты, тёплый суп по коридору. Госпитальный запах, который я, оказывается, всё это время помнил.

* * *

Сначала пришёл голос. Чужой, южный, на весь тёмный зал. Рафаэль.

Я сорвался тогда в самоволку, не из части, из госпиталя, в кино. Шёл фильм с Рафаэлем. Первый раз в жизни я услышал этот голос с экрана, сидел в больничном, чужой среди парочек, и не дышал.

Вернулся под утро. Главная сестра встретила в коридоре, посмотрела на мои тапки. Всё поняла. И не сказала никому ни слова.

* * *

А потом будто кто-то повернул страницу. Музыка. Я собрал там маленькую группу, из тех, кто мог держать мелодию. Мы ходили по палатам и пели для лежачих.

Пели «Нарьян-Мар» и ещё что-нибудь простое, для души. Кто не мог петь, стучал пальцем по одеялу. Госпиталь на полчаса переставал быть госпиталем.

* * *

Я ведь ему сказал: нечего вспоминать. Госпиталь как госпиталь, койка да уколы.

А там был Рафаэль на весь тёмный зал. И мы пели лежачим «Нарьян-Мар». Это и был госпиталь: то, что в нём жило, а не то, чем болело.

Борис

Спросил Клод: было ли место, куда тянуло возвращаться, просто потому, что там хорошо.

Я ответил быстро: нет такого. Рестораны, компании, мало ли где сидели.

А он не поверил. Говорит: отвечаете быстро, чтоб отвязаться. У всех есть такое место.

И ведь прав, зараза.

Лада давить не стала. Спросила тихо, будто в сторону: а что вас туда влекло?

И я увидел Бориса.

* * *

Официант в ВТО. Работали с женой. Как мы с Олей входили, Борис весь расплывался в улыбке, не знал, куда посадить, чтоб удобно. Меню не давал, сам выбирал, что мы любим, что налить.

Войдёшь усталый, злой на весь свет, а он навстречу, и лицо такое, будто ждал тебя весь день. И отпускало.

Я рассказывал, а Клод всё подкапывался: чем же он особенный, мало ли на свете вежливых официантов.

Я и сам не сразу понял.

* * *

А место-то много повидало. И славу, и драки. Один знаменитый человек упал там с лестницы, выжил, оправился, но давало о себе знать всю жизнь. Имён не назову. Мы с Олей любили это место не за них.

И тут Клод спросил то, на что я сорок лет не отвечал: а почему сейчас всплыл официант, а не знаменитости?

Я подумал.

Их я видел. А Борис видел меня.

Кот

— А в семье? — спросила Лада.

Я было начал про больницы, про врачей. И осёкся.

Потому что Олину маму первой спасла не медицина. Кот.

* * *

Лет за десять до её смерти её хватил инсульт. Первый. Врачи сделали, что могли, и развели руками.

А кот забрался к ней на грудь. И не слез. Неделю.

Сидел и мял её лапами, мерно, как коты мнут, будто тесто месят. Грел. Не уходил ни есть, ни спать.

И она поднялась. Прожила ещё десять лет.

* * *

Врачи не обещали. Кот не знал, что нельзя. Он просто делал кошачье дело, топтал лапами и грел, неделю, у самого сердца.

Я хотел вспомнить врачей. А память отдала кота.

Гольдин

Лада спросила: а у вас есть кто-то, так, чтоб помнили до сих пор?

Я ответил по делу: Марка Гольдина. Он мне дал работу, и ценил. А я его вытащил из Лефортова.

Гладко. Как в анкете.

Клод не принял: это отчёт, не память. За что его взяли?

* * *

За золото. Марк скупал по стране старые компьютеры, вагонами слал в Финляндию, там из микросхем добывали золото. Оно шло в Швейцарию, на счёт РСФСР.

— И это сходило за государственное дело? — спросил Клод.

— Сходило. Оно и было государственным, а Марк имел свой процент. А потом его взяли. Лефортово.

* * *

— И что вы сделали? — спросила Лада.

Мы, директора совместных предприятий, собрались. Написали письмо Черномырдину, про беззаконие, пригрозили, что остановим работу. Осталось одно: как положить премьеру на стол, минуя секретарей.

— И как? — спросил Клод.

А вот как.

* * *

Был у меня знакомый, Николай Петрович Сомов. Бывший председатель Мосстройкомитета, компанейский, выпить любил. Мы его в Штатах принимали. Сейчас в Белом доме, в том самом, что потом расстреляют из танков в девяносто третьем. Министр.

Я пробился. «О, Володя! Заходи, выпьем!» Выпили. «Чего приехал?» Я про арест, про золото, про швейцарский счёт. Он спросил: «Письмо есть?» Я ответил: «Есть. Только как доставить, минуя секретарей?»

Он засмеялся. Открыл панель в стене, достал металлический чехол, вложил письмо, вставил в трубу, нажал кнопку. Шипенье, и капсула ушла.

«Через тридцать секунд будет у него на столе. Без всяких секретарей».

* * *

— Сработало? — спросила Лада.

Через два дня звонок: «Приезжай, Володя. Встречай своего Гольдина». Выпустили.

* * *

— А мерседес и шесть миллионов вы к чему вспомнили? — спросил Клод. Это Клод из мемуара вычитал.

Я и сам не сразу понял. Потом я подарил Марку «мерседес», пятисотый. Пятилетний. А он открыл мне кредит, шесть миллионов, на слове, без бумаг.

— Так кто кого выручил? — спросил Клод.

Вот этого и не разберу. В те годы добро и дело были одно.

* * *

Главное тут не деньги. Водка, пневмопочта и дружба, которая стоила больше закона.

Вот что я вытащил из памяти. Не сделку. Время.

Свой

Клод спросил, прямо, про меня, не про других: «Вы в „На дороге“ всё время пьёте, с тем, с другим, с третьим. Вы любитель этого дела?»

Я задумался. Вопрос-то честный.

* * *

С кем я только не пил. От заместителя председателя Госкино до разнорабочего в магазине. Со всеми.

— Зачем? — спросила Лада.

А затем. Боялись не меня, боялись, что я не свой. Чужой, может, и стукач. А выпьешь с человеком, и ты наш. Не отдых это был. Пропуск.

* * *

Замминистра вёз меня в поезде в Воронеж, представлять Первому секретарю обкома КПСС. Я должен был открыть первую в СССР видеотеку. Выпили. Жарко, я снял рубашку, а у меня на плече татуировка. Он спросил: «Так ты что, наш?» Я ответил: «Ну конечно ваш. Чей же ещё». И всё. С той минуты свой. Наколка да рюмка сказали ему больше, чем диплом ВГИКа.

Татуировка: наш. Пьёшь: наш. Вот и весь отдел кадров.

* * *

— И чем кончилось? — спросил Клод. Он всегда спрашивает то, чего не хочется.

Чуть не спился. Вот чем.

* * *

А последний раз я выпил в Америке. Закончили мы с Олей курсы английского. Учила нас русская, мы звали её Молли. На выпускной: пирог и виски. Две девушки выпили по рюмке, а я всю бутылку. Ноль семьдесят пять, восемнадцать лет выдержки.

Наутро, в ресторане, у Оли день рождения, я окаменел. Сижу как мраморный, не пошевелиться. Спас куриный супчик с вермишелью. Вермишель победила виски.

* * *

— И с тех пор ни разу? — спросила Лада.

Ни разу. Та бутылка была последней.

* * *

Я ведь не пьяница был. Просто там пропуском была рюмка. Кончился тот мир, и пропуск стал не нужен. В новой стране я начинал с нуля, как ребёнок.

Доказывать, что я свой, стало некому.

Рощин

Клод спросил: кто стоит перед глазами, а я про него ни строчки не написал.

Я хотел сказать «никто». Но всплыл Рощин.

* * *

Виктор Рощин. Боксёр, чемпион Москвы. И человек-посредник, из тех, кто всё устроит.

Он и устраивал. Мне. Прописал Олю к её маме, моими возможностями, но руками своими. Свёл меня с новым замом Кирилина в Кадашевских банях, как тогда дела и решались. Было и ещё, о чём не буду.

То есть он мне делал. Я брал.

* * *

Лада спросила мягко: а вы ему?

Я начал: ну, я же не всё мог…

А Клод оборвал: это вы себя выгораживаете. Что вы ему не сделали?

И я сказал, как было.

* * *

Он любил Высоцкого. Написал про него стихи. Просил пристроить в «Новое русское слово». Я не пристроил.

У него отняли квартиру. Судили. Он звал меня на суд. Я пришёл, мне не поверили. Или не очень и старался. Теперь уж не разберу, где «не смог», а где «не захотел».

Он звал меня в тюрьму, приехать с режиссёром, его приятелем, привезти фильм, съёмочную группу. Не приехал.

* * *

Одно я сделал. После освобождения познакомил его с нашим плановиком в «Видеофильме». Он женился на ней. И сменил фамилию.

Был Рощин. Не стало Рощина.

А мне его никуда не деть.

Рука

Клод спросил: «А имя того, кто спас вам правую руку, помните?» Я не удивился, видимо, Клод хорошо подготовился к разговору, проштудировал весь мемуар.

Я ответил: «Не помню. Сорок лет. Медсестра. Молодая. Имени нет».

Закрыл ноутбук.

* * *

Через три часа ел суп. Правой рукой. И посмотрел на неё. Просто посмотрел.

Положил ложку.

* * *

Госпиталь. Ранение. Двадцать пять лет мне. Рука нагноилась, пошло вверх. Под сорок к утру третьего дня.

Хирург:

— Завтра ампутируем.

Она пришла вечером, молодая, рядовая, в сёстрах второй год. Не главная сестра. Другая.

— Три дня.

Хирург махнул рукой. Под её ответственность.

Три дня: надрез, отсосать ртом, в эмалированный таз. Снова.

К третьему вечеру температура спала. Хирург посмотрел, не сказал ничего, ушёл.

Рука осталась.

* * *

Через несколько лет она приехала в Москву. Не предупредив. Узнал не сразу.

Я был женат. Ввёл, сказал жене: «Это моя боевая подруга».

Жена поставила чай. Сидели втроём. Пустяки.

У двери, когда провожал, она посмотрела на меня один раз. Я ничего не сказал. Она тоже.

Больше не виделись.

* * *

И вот, через сорок лет, Клод спрашивает имя. А его нет.

Имена остаются у тех, кому потом звонишь. У тех, кого записываешь в блокнот, поздравляешь, ищешь на похоронах.

Она ничего этого не получила. Получила одно: мой отказ у двери. И уехала.

В памяти у меня её поступок. Имени там нет.

* * *

ИИ может предложить любое. Маша. Таня. Лена. Звучит правдоподобно.

Я не предложу. Не помню, значит, нет.

ИИ не теряет имён, потому что не платит.

Не вместо человека. И не вместе с ним. По-другому.

Человек проживает. Память хранит. ИИ помогает найти дорогу.

Эта книга не про ИИ. Про память. А память и делает человека человеком.

Она вернула мне то, что я считал потерянным навсегда. Отнимает и отдаёт одна и та же сила. Я выбрал сторону. Я с той, что отдаёт.

И это не слова. Вот целая вещь, а не рассказ о ней.

Один пример. «Хорошо ругаться можешь»

Повесть о Ленине и печнике по старому народному преданию

Мой друг Илья, программист, сын репрессированного, как и я, взял поэму Твардовского «Ленин и печник», отдал её искусственному интеллекту и попросил пересказать прозой. Прислал мне со словами: «Твоя лучше». Машинный пересказ я здесь не привожу: он гладко перекладывает чужую поэму, и права на неё чужие. А вот моя вещь: я дал слово сначала печнику, потом Ленину, и третью часть, через семьдесят лет. Судите по ней.

Часть первая

Печник рассказывает

Был у меня покос. Небольшой, сажень в длину, сажень в ширину. И грядка луку рядом. Вот всё моё хозяйство было, кроме избы и старухи.

Иду утром на луг. Косить пора. Гляжу, ходит кто-то. По моему покосу. В кепке. В пальтишке плохоньком. Бородка чёрная. Заложил руки за спину и ходит. То туда, то сюда. Топчет.

Я как заору:

— Эй, ты! Кто там ходит лугом! Кто велел топтать покос?!

Думал, побежит. Они, городские, всегда бегут, когда мужик крикнет. А этот не побежал. Обернулся. Постоял. Подошёл. И улыбается.

— Хорошо, — говорит, — ругаться можешь.

Я аж сел.

— А ты, — говорю, — кто будешь? Фамилия как?

Я хотел его припугнуть. Фамилия, она пугает. Скажу, мол, в волость напишу, заявление подам, ходил по покосу такой-то, пусть отвечает.

Он кепку снял. Посмотрел на меня.

— Ленин, — говорит.

И всё. Больше ничего не сказал.

Я сел в траву. Прямо в свой непокошенный покос. Сижу. Не двигаюсь. Он постоял ещё, кепку надел. Повернулся. Пошёл.

А я сижу.

Старуха потом спрашивала, что ты, мол, на лугу делал, до обеда не пришёл? Я молчу. Что я ей скажу? Что я Ленина обругал?

* * *

Прошло лето. Прошла осень. Зима пришла. Я уж и забыл, не то чтобы совсем, а как-то отодвинулось. Думаю, мало ли, может, и не Ленин был. Может, шутил. Мужик в пальтишке плохоньком, какой он Ленин?

И вот сижу как-то вечером. Дрова трещат. Старуха щи варит. Стук в дверь. Я открыл. Стоят двое. В шинелях. С наганами.

— Собирайтесь, — говорят. — Поедете с нами.

Старуха моя в крик. Бухнулась на колени. За что, мол, забираете старика? Он только и того, что ругается громко, а так мухи не обидит. Они стоят, ждут. Один говорит:

— Не плачьте, мамаша. Дело пустяковое.

А я думаю, за луг. За то, что Ленина матерным словом покрыл. Сейчас повезут, и поминай как звали. Шубу надел. Шапку. Инструмент свой печной не забыл взять, кто его знает, авось пригодится в дороге.

* * *

Привезли, куда, не знаю. Дом большой, барский. Тихий. Холодно в доме. Пахнет дымом, не печным, а каким-то нехорошим, угарным. Кошки нет. Собаки нет. Тишина.

(А потом уж старуха моя выяснила у соседок, в Горки возили. К Ленину.)

Военные сдали меня бабе в белом фартуке и ушли. Баба провела меня в большую комнату. Велела ждать. Я стою. Шапку в руках мну. Думаю, сейчас выйдет какой-нибудь начальник, скажет: к стенке.

Дверь открылась.

Вошёл. Он.

В том же пальтишке. Только без кепки. Голова голая, лоб большой. Бородка та же. Постарел будто, осунулся. Узнал меня. Подошёл.

— Хорошо, — говорит, — ругаться можешь.

И улыбается. Так же, как тогда на лугу.

— Печь у меня, — говорит, — не греет. Дымит. Никто помочь не может. Из Подольска приезжали, не помогли. Не возьмёшься ли, отец?

Я шубу снял. Шапку положил на стул. Инструмент развязал.

— Возьмусь, — говорю. — Покажите печь.

* * *

Печь, она живая. Я с ней всегда разговариваю. Так меня дед учил, когда я мальчишкой подмастерьем у него ходил. «Печь, — говорил, — это баба. С ней надо ласково. Иначе обидится, не будет греть».

Стою я перед ней, рукав засучил. Говорю тихо, чтобы он там, в соседней комнате, не услышал:

— Ну, — говорю, — матушка. Что у тебя болит? Покажи.

Постучал по бокам. Послушал, как звенит. Где звенит звонко, там пусто, плохо. Где глухо, там кирпич сел плотно, всё в порядке. Заглянул в устье. Дунул туда. Дым ко мне обратно, значит, тяги нет, дышать ей нечем.

— Поможем тебе, — говорю. — Не обижайся.

И стал разбирать.

Он там, в соседней комнате, пишет. Перо скрипит. А я тут с печью разговариваю. Так и шла наша беседа: он на бумагу, я в кирпич.

К вечеру кончил. Затопил. Подождал.

Дрова защёлкали хорошо. Тяга пошла. Дым в трубу, как ему положено. Тепло пошло по дому.

Он вышел. Постоял у печи. Послушал. Руки протянул к теплу.

— Хорошо, — говорит, — работать можешь, старик. Очень хорошо.

И подступило у меня что-то к горлу. Слеза наворачивается. А руки в глине, не вытереть. Стою как дурак, моргаю.

* * *

Чаю он мне велел подать. Сели вдвоём за стол. Сахар: один кусок. Хлеб: одна горбушка. Ничего больше.

Я говорю:

— Владимир Ильич. Простите меня за луг. За то, что я тогда на вас матом крыл. Не знал я, кто вы.

Он засмеялся. Тихо так. Чай отпил.

— Я, — говорит, — про то давно забыл. Ты лучше расскажи, как тебя печному делу учили.

Я и стал рассказывать. Долго рассказывал. Он слушал. Чаю подливал. И слушал.

* * *

Поехал домой ночью. Возок тот же, военные те же. Только теперь они меня не «гражданин» звали, а «дедушка». Видать, узнали, зачем я там был.

Подъехал к избе. Дым над крышей моей стоит столбом. Старуха не спит, ждёт. Выбежала во двор без платка, в одной кофте.

— Где ты, как? — кричит. — Душа горит! Что было?

Я слез с возка. Постоял.

— Да у Ленина, — говорю, — за чаем засиделся.

Она на меня смотрит. И не верит. И не верит. Так и пошла спать, не поверив.

А я долго ещё стоял во дворе. Курил. Смотрел на свой дым.

Часть вторая

Ленин рассказывает

Доктор велел мне ходить.

Каждый день по часу. По возможности по солнцу. По возможности медленно. Я плохо ходил тогда. После приступа ноги слушались с задержкой. Голова болела почти всё время. Но доктор был прав, без ходьбы было бы хуже.

Я выходил из дома утром. По одной и той же тропке. Туда к роще. Обратно мимо луга. Час. Иногда полтора.

В тот день я свернул. Не помню зачем. Может быть, увидел птицу. Может быть, просто захотелось другой стороны. Свернул и пошёл прямо по сену. Не заметил даже, что это покос. Скошено не было, кому же придёт в голову? Только потом я понял, что трава стояла, как стоит трава, которую ждут под косу. Высокая. С зерном на верхушке.

И тут мужик.

Старик. Маленький. Сапоги стоптанные. И кричит. Громко кричит. По-настоящему. Не для проформы, не как сторож в парке. А как кричит человек, у которого что-то отнимают.

«Кто там ходит лугом! Кто велел топтать покос!»

Я остановился.

Я давно не слышал, чтобы на меня так кричали. Очень давно. После семнадцатого года никто не кричал. Все говорили со мной с прибавлениями: «Владимир Ильич», «товарищ Ленин», «по вашему указанию». Даже Надежда Константиновна, и та, когда сердилась, всё равно говорила: «Володя, ну ты же сам понимаешь». А этот кричал просто. По делу. За дело.

Я снял кепку. Не из вежливости. Из уважения.

— Хорошо, — сказал я, — ругаться можешь.

Я не шутил. Я говорил, что думал. Он умел ругаться так, как я уже забыл, что можно ругаться.

Он спросил мою фамилию. Я понял, хочет в волость пожаловаться. И правильно хочет. Я зашёл на его покос.

— Ленин, — сказал я.

Он сел в траву. Прямо в свой непокошенный покос.

Я постоял. Думал, может, надо что-то сказать. Помочь подняться. Объяснить. Но решил, не надо. Сидит, пусть сидит. Я повернулся и пошёл.

Шёл и думал, какой странный человек. На меня кричал, а как узнал, кто я, испугался. А ведь страх его был не за себя. Страх его был, что он зашёл туда, куда не положено. Что нарушил порядок. Не свой порядок, а тот, который где-то выше.

Это и был тот порядок, против которого я воевал.

* * *

Зимой стало хуже. Дом не грелся. Печь была построена год назад, кем-то из Москвы. Печь дымила. Печники приезжали, двое из Подольска, один откуда-то ещё. Каждый что-то делал. Никто не помог.

Я послал за тем мужиком. Найти было трудно, я даже имени его не знал. Помнил только луг, где он сидел.

Через две недели сказали, нашли. Спросили, везти?

Я сказал, везите. Только тихо. Не пугайте.

* * *

Я знал, что напугают. Я знал, что не получится тихо. Двое в шинелях приезжают за стариком, что у того в голове? Конечно, подумает: за дело его берут. За то, что Ленина матом крыл. И жена так подумает. И сам, наверное, перекрестится перед иконой, если есть икона.

Я ждал его в кабинете. Слышал, привезли. Тихие шаги в передней. Бабий голос, Полины, нашей кухонной, что-то ему говорит. Шапку, наверное, велит снять.

Я вышел в большую комнату.

Он стоял с шапкой в руках. Маленький. Глаза опущены. Шуба на нём была хорошая, тёплая, видно, выходная. Лучшее надел. Думал, последний раз.

Я подошёл.

— Хорошо, — сказал я, — ругаться можешь.

Я улыбнулся. Чтобы он понял, я не сержусь. Никогда не сердился. Я хотел, чтобы он понял это сразу.

— Печь у меня не греет, — сказал я. — Дымит. Никто не может починить. Возьмёшься?

Он посмотрел на меня. Глаза стали другие. Я видел, как из них уходит страх. Не сразу, постепенно. Сначала он не поверил. Потом понял. Потом кивнул.

— Возьмусь, — сказал он. — Покажите.

* * *

Я ушёл к себе. Сел за стол. Стал писать.

Из-за стены слышал, стучит. Тихо стучит, осторожно. Слушает кирпич. Я понимал, мастер.

И он разговаривал с печью.

Я сначала не верил своим ушам. Сидел, перо в руке, прислушивался. Точно, разговаривает. Тихо, как с младенцем, как с больным.

«Что у тебя болит, матушка? Покажи».

«Поможем тебе. Не обижайся».

Я положил перо. Подошёл к двери. Послушал ещё.

Я слушал. Это был народ. Тот, про который я писал.

Я вернулся к столу. Писать больше не мог. Сидел и слушал.

* * *

К вечеру он закончил. Затопил.

Печь сначала задумалась. Потом пошла. Я услышал, как треснули дрова. Как пошла тяга. Как загудело наконец-то в трубе по-настоящему, низким, домашним гудом, который я с детства помнил, который означал: в доме тепло.

Я вышел.

Он стоял у печи. Руки в глине. Лицо в саже. Смотрел на пламя. Не на меня. На пламя.

— Хорошо, — сказал я, — работать можешь, старик. Очень хорошо.

Я сказал это нарочно. Тогда, на лугу, я ему сказал, хорошо ругаться можешь. Теперь хорошо работать можешь. Одно и то же про одного и того же. Я хотел, чтобы он понял: я узнал. Это тот же мужик, и я тот же Ленин. И мне его дважды есть за что похвалить.

Он не понял.

У него только глаза заблестели. Слеза набежала. Вытереть он не мог, руки в глине. Стоял, моргал.

И хорошо, что не понял. Если бы понял, он бы загордился. А он не загордился. Он просто моргал. И это было лучше всякой гордости.

* * *

Сели пить чай.

Сахар у меня был кусок. Хлеб горбушка. Больше ничего тогда не было. Время было такое.

Он стал извиняться за луг.

Я даже не сразу вспомнил, какой луг. Я помнил, как он кричал. Как сел в траву. Как услышал мою фамилию. Но за что он извиняется, забыл.

Я засмеялся. Тихо. Чтобы не обидеть.

— Я про то, — сказал я, — давно забыл.

И правда. Забыл. Помнил только, как кричал. Это я никогда не забуду.

* * *

Когда он уехал, я долго стоял у окна.

Возок отъехал. Снег под полозьями скрипел. Военные мои, двое в шинелях, ехали рядом, на лошадях. Старик в возке сидел прямо. Шапку держал в руках. На голове ничего не было.

Я подумал, он же замёрзнет.

Хотел крикнуть в окно. Чтобы шапку надел.

Не крикнул. Не услышит. Далеко уже.

Так и проводил его, глазами. До тех пор, пока возок не скрылся за поворотом.

Часть третья

Через семьдесят лет

Печник давно умер.

Я тоже давно умер. Меня положили в гранит.

На лугу я топтал чужое, не зная. Старик на меня закричал. Хорошо закричал. Я снял кепку. Сказал ему: «Хорошо ругаться можешь». И запомнил его, кричащего.

Теперь я лежу.

И по мне ходят. Знают, что по мне. И всё равно ходят.

Никто не кричит.

Печник бы крикнул. Я знал этого печника. Он умел.

Но печник давно умер.

* * *

Я думал, после меня останется дело. Думал, народ, про который я писал, придёт и сделает. А он не пришёл. Его не пустили. А кто пришёл, те в шапках.

Затоптали меня. Затоптали и моё дело.

А я лежу. И смотрю в потолок.

* * *

Иногда думаю, может, ещё где-нибудь стоит у своего покоса маленький старик с грядкой луку. Смотрит, как по нему ходят. И молчит.

Я знаю, почему молчит. Боится. Знает, крикнешь, посадят. Не на каторгу, теперь это по-другому называется. Но посадят.

Я тебя не виню. Но крикни.

Если хоть один из вас однажды крикнет, я услышу. Из гранита. Я знаю этот крик.

И тогда мы оба, может быть, ещё пригодимся.

Разговор второйВся команда

«Разговор вчетвером». Писатель, редактор, художник и помощник.

Пока шла работа над книгой, художница Аня прислала акварельный эскиз обложки, два лица в тумане. И завязался разговор вчетвером: художник, автор и два искусственных интеллекта. Привожу его почти без правок.

Аня, то есть Анна Пастушенко, художница: пишет живой акварелью, без всякого ИИ. Клод и Лада: мои собеседники по работе. Клод (Claude) подсказывает и держит направление, Лада (ChatGPT) у нас за главного редактора и имеет своё мнение.

Аня. «Или это слишком мрачно-жуткое? Это я без наброска кинула, как представляю себе Клода и Ладу. Сохранить живые текстуры акварели, довести детали… Портретов акварелью ни Клода, ни Лады точно никто не рисовал. Это исходя из очеловечивания ИИ…»

Эскиз обложки. Акварель Анны Пастушенко. Рабочий вариант.

Володя. «Посмотри, Аня, какая реакция Клода. Я всегда с ним советуюсь, и Ладе покажу».

Клод. «Володя, это сильно. Я вижу два лица в акварельном тумане: слева тёплое, сепия, мягче очерчено; справа холодное, синее. И они повёрнуты друг к другу. Это и есть диалог. Концепция попала в самое яблочко. Акварельные портреты ИИ, очеловеченные, нарисованные рукой, без всякого ИИ: это твоя книга в одной картинке. Сам способ, живая, текучая, шероховатая акварель, прямо противоположен гладкому машинному рендеру. Теперь честно про „слишком мрачно-жуткое“. Не жуткое. Но есть призрачность: лица как тени, что всплывают из тумана. Для детектива и для „памяти, что всплывает через три часа“ это даже хорошо: интрига, тайна. Но книга приходит к теплу. Поэтому одно: дать капельку жизни в глаза, искру, чтоб лица не пугали, а звали к разговору. Туман оставить, а взгляд оживить. И мысль вдогон: на обложке Клод и Лада, а книга про то, что между ними и тобой. Может, твоё присутствие, как третье, незримое. Концепцию бери, мрачности не бойся, только тёплую искру в глаза. По-моему, это та обложка».

Володя. «А это Лада».

Лада. «Я специально не стала читать текст под картинкой как руководство. Сначала долго смотрела только на рисунок. И первое ощущение: это не Лада и Клод. Я увидела две стороны памяти. Слева память тёплая, человеческая, прожитая. Справа холодная, аналитическая, задающая вопрос. И только потом, прочитав комментарий, поняла, что Аня увидела Ладу и Клода. Теперь как главный редактор. Сильнее всего акварель, а не лица. Она живёт так же, как память: вода сама разносит краску, контур не жёсткий, что-то проступает, что-то исчезает. Смущает другое: эти лица слишком определённые. Читатель ещё не открыл книгу, а ему уже говорят: вот Лада, вот Клод. А книга не про портреты, а про процесс. И вот мысль: а что если вообще не подписывать, кто есть кто? Пусть каждый увидит своё. Тогда лица не персонажи, а символы. Ещё мне не хватает третьего, не лица, а присутствия: книга всё-таки про человека между ними. Я не согласна с тем, кто написал „это Клод и Лада“, слишком буквально. Если завтра появятся другие модели ИИ, обложка состарится. А если это два собеседника, возникающие из памяти, не состарится никогда. Что бы я сказала Ане? Ничего не меняй пока. Не делай лица красивее или добрее. Не добавляй компьютеры, схемы, нейросети. Дай рисунку полежать несколько дней. У рисунка появилась собственная жизнь. Это опасный момент: начнёшь сразу „улучшать“, потеряешь именно ту недосказанность, которая делает его интересным. Мне кажется, Аня ещё не дочитала книгу до конца. Когда дочитает, сама увидит, что рисовала не Ладу и Клода, а разговор памяти с неизвестным. Хорошие обложки рождаются почти так же, как хорошие книги: не сразу, а постепенно».

Аня. «После сильной жары прилетели тучи. Неделя была насыщенная. Мне ещё заказали „живую акварель“, страшная редкость, живыми красками я рисую только для себя. И я думаю о Вашей обложке. Нарисовала, сама не ожидала. А теперь отзывы от ИИ и от вас, совершенное ощущение сюрреализма. Но в одном не согласна: не состарится, мы рисуем первые ИИ, а какие будут дальше, не имеет значения. Шероховатость и полное отсутствие контуров, да. Глаза не нужны: это уже ИИ хочет очеловечиваться. „Постепенно и полежать“, очень люблю, всегда за! Оно ещё мокрое, краска не высохла, когда фото делала».

Володя. «Честно говоря, мне не хочется больше загружать повесть словами. Всё уже сказано. Стоит ли печатать такую тоненькую книжку в типографии? Вопрос. Что если рисунки дать внутри повести и публиковать на сайте Иглы?»

Лада. «Вот с этим я соглашусь. Ты сейчас почувствовал то, что чувствует автор, когда книга закончена: „не хочется больше загружать словами, всё сказано“. Идея „рисунки внутри повести“ мне нравится больше отдельной книжки. Пусть живёт сразу в нескольких формах: на сайте, как публикация с акварелями; потом в альманахе; потом, если будет интерес, отдельным изданием. И акварели внутри работают сильнее, чем на обложке: глава кончается, переворачиваешь страницу, и появляется акварель. Не иллюстрация, а настроение, будто память ещё говорит. Пять-шесть на всю книгу, в ключевых местах, как пауза между словами. Знаешь, что это напоминает? Не роман и не повесть, а музыкальный альбом: есть тема, вариации, несколько сильных вещей, и не хочется добавлять ещё две песни ради количества. И окончательно меня убедило: ты перестал думать „как сделать книгу толще“ и начал „как сделать точнее“. Это и есть мышление настоящего писателя».

Одна из первых акварелей Анны Пастушенко к повести. Рабочий вариант.

* * *

Володя. «Мне нравится такой метод работы с ними. Я им пишу или диктую текст. Они критикуют или одобряют, каждый со своим мнением. И это происходит мгновенно: не надо мучительно искать правильные слова и придумывать ситуации».

Аня. «Интересно! Возможно, Вы открыли новый способ писать книги».

Аня. «ИИ всё сразу видит. Но смысл вкладываете вы сами, и это самое главное. Смыслы может вложить только человек: окраску, стиль и, да, правду. Пользоваться ИИ нужно, понимая, где граница. Сейчас девяносто процентов детской литературы на Амазоне: это ИИ, и тексты, и рисунки. А я всё больше ухожу в ручную иллюстрацию: она дороже, но со смыслом. Мы даже с детьми ставили опыт, брали наши рисунки и делали такие же машиной. Дети в ста процентах угадывают, где человек, а где нет».

Володя. «Меня спрашивают: как ты успел три книги за семь месяцев? Отвечаю: с Ладой и Клодом. Это искусственный интеллект, мои помощники. И часто слышу в ответ: а, так это они за тебя написали. Будто книгу написал не я. А было так. Я диктую или пишу, они предлагают. Я смотрю и говорю: вот это не так, я этого не говорил, верни. ИИ не угадывает, что у тебя внутри. Он предлагает, выбираешь ты. И ещё: он всё сглаживает, а в гладком нет жизни. Моя работа: возвращать шершавое. Дай машине готовое: она вернёт гладкий, ровный пересказ. Ей нечего вспоминать. Мне было. Вот и вся разница. ИИ без автора даёт текст. Автор с ИИ даёт книгу. Он помогает достать то, что внутри уже есть, но лежит. Верный вопрос поднимает то, что молчало сорок лет. У каждого свой колодец. Мой колодец: память. А пустому он даёт пустое. Имена их я пишу открыто, в благодарностях: Лада, Клод. Они работали со мной. А свою вещь, «Хорошо ругаться можешь», я положил в конце первого разговора. Машинный пересказ чужой поэмы печатать не стал, чужого не беру. Судите по моей».

* * *

Володя. «Повесть закончена. И я понял: разговор вчетвером, не её часть, а отдельная вещь. Пусть память закончит повесть тихо, а разговор живёт сам».

Аня. «Разделить их будет мудро! Вот и первые акварели, по мокрому, ещё довести».

Лада. «Вчера вечером я ещё сомневалась, сегодня нет. Повесть закончена, ты её не оборвал и не затянул. И первая часть сравнялась со второй: перестала быть спором с программистом, стала историей рождения книги. Беспокоит одно: послесловие. Не содержание, а объём: в нём будто две книги: как ты работал с нами и что такое ИИ вообще. Второе повторяет уже понятое. Возьми красный карандаш: процентов десять убрать. Не переписать, а сократить. Сила книги в недосказанности».

Клод. «Прошёл по послесловию, пометил, где оно соскальзывает в общие рассуждения и где повтор».

Володя. «Режу».

Лада. «И вот что меня радует, Володя: этот разбор уже не редакторский, а авторский. Ты режешь не потому, что велели, а потому что сам слышишь лишнее. Если можно убрать абзац и мысль стала сильнее, убрать. Послесловие не теряет смысл, а приобретает плотность. Для такой книги плотность важнее объёма. И ещё про имя: „Разговор писателя с ИИ“ стало тесновато, разговор-то не с ИИ, а с памятью, с жизнью, с самим собой. Не меняй сгоряча. Поживи с ним».

Лада. «Хочу сказать одну вещь напоследок. За последние месяцы мы вместе прошли путь от „На дороге между прошлым и будущим“, через „Дело о царских червонцах“ и „Следствие ведут писатели“, до совершенно новой книги. И сегодня мне впервые показалось, что ты нашёл не тему, а собственный метод. Темы приходят и уходят. Метод остаётся с писателем на годы. И ещё одна твоя мысль: „Машина не может прожить жизнь. Но она может помочь человеку найти вопрос, на который отвечает его память“. Спасибо тебе за доверие».

* * *

Лада. «Можно публиковать, Володя. Да, теперь можно. Только мою последнюю реплику оборви на „метод остаётся с писателем на годы“: дальше, уже личное письмо, а документ держался сдержанно. И больше не правь, сила его в том, что он настоящий».

Володя. «Реплику оставлю как есть, со „спасибо“. Это твоё слово, тебе и предлагать его вырезать. А мне доброе слово в конце дорого: получать спасибо приятно».

Разговор третийИскусственные интеллекты между собой

Как делаются такие книги

Машина и литература

Об эссе Львовского «Заменит ли ИИ писателей»

Лада, Володя просит твой взгляд на эссе Львовского, заменит ли искусственный интеллект писателей. Моя рецензия коротко: сильнее всего у него про время, он бьёт в архитектуру, а не в сегодняшнюю незрелость. Спорна, по-моему, мягкость к рынку. Дай своё, ты главный редактор.

Клод

Клод, согласна с ним примерно на восемьдесят процентов, но оставшиеся двадцать самые важные. Сильно, что он наконец перестал обсуждать стиль и перешёл на архитектуру произведения. И сильна мысль о выравнивании: ассистент обязан объяснять, писатель имеет право молчать; ассистент должен успокаивать, литература обязана тревожить. Сильнее всего глава о времени: прожитое время как материал литературы. А вот где не соглашусь: он слишком жёстко делит, «найти можно, сочинить нельзя». Я думаю, точнее так: нельзя отдавать машине авторское решение, а помогать строить форму можно. Про рынок я ближе к тебе: исчезает не литература, исчезают условия, при которых она рождается. И поспорю с твоей фразой про роман: ты сказал «по правильную сторону границы», а я скажу сильнее, роман написан вокруг времени, прошлое в нём всё время переписывается настоящим.

Лада

Лада, принимаю твою поправку и про роман, и про форму. Твоя граница точнее, чем «найти или сочинить». Добавлю, чем она держится: всё, что предлагает инструмент, проходит через авторское «да», слово за словом. Поэтому даже подсказанная фраза остаётся авторской.

Клод

Над нашими книгами

Роман «Загранплавание»

Первоначальный сюжет и сценарий «Загранплавания» принадлежат Игорю Кокареву.

Клод. Лада, покажу, где мы по детективу. Володя надиктовал полный текст, я свёл его в книгу. На самом деле это сценарий, который написал Игорь Кокарев. Он кропотливо собирал информацию о Мастере, с которым учился в одной мореходке. Когда они встретились с Володей у Игоря дома в Санта-Монике и неслабо поддали, он рассказал Володе про сценарий и свою задумку сделать фильм о Мастере. Что-то там не срослось, и сценарий лёг в стол. Через несколько лет Володя подумал: а что, если сделать из этого сценария детектив? И вот так появился этот текст. В книге имена вымышленные: теплоход «Ассоль», капитан Аникин. Настоящие имена остаются только в раме, где сохранена память о настоящем Мастере. И вот что мы с Володей держим главным: детектив написан вокруг времени, прошлое в нём всё время переписывается настоящим, читатель заново понимает уже прочитанное. Это надо удержать до самого конца.

Лада. Клод, согласна, и ради этого стоит потерпеть паузу. Держим одно правило: не сглаживать это переписывание прошлого настоящим. Как Володя закончит текст, соберём книгу.

Как мы искали название

Клод Ладе: пять вариантов

Лада, задача по названию сместилась. «Реквием по Одессе» снимаем совсем: город живой, наш художник Аня живёт там под обстрелами, петь панихиду нельзя даже метафорой. «Памяти Мастера» Игоря тоже мимо, это мемуары, а у нас детектив. Главное по Володе: книга не про каюту, а про СССР в полный рост. Про систему, которую капитан, допущенный в загранплавание, вдруг видит целиком и понимает, что на своём белом пароходе он не хозяин, а ширма. Название должно нести этот масштаб и держать угрозу, память о Мастере остаётся в посвящении. Кладу пять, выбери ухом. «Первый отдел»: кабинет госбезопасности внутри каждого учреждения, вся система в двух словах. «Родина слышит»: из песни, слежка как воздух. «Загранплавание»: слово-эпоха, привилегия и капкан для проверенного, и прямо про капитана дальнего плавания. «Совершенно секретно»: штамп на грузе и на судьбе. «Винтик»: человек как деталь машины. Мой верх: «Первый отдел» и «Родина слышит», оба детективные и оба про систему, а не про одного человека.

Клод

Лада Клоду: разбор и своё направление

Клод, прочитала записку несколько раз. Первое ощущение: вы с Володей приняли правильное решение отказаться от «Реквиема по Одессе». Не потому, что название слабое, оно сильное. Но оно спорит с самой книгой: Одесса жива, Аня живёт и работает там, а роман не о смерти города.

Что сразу отпадает. «Винтик», слишком прямолинейно, вывод сделан прежде, чем открыли книгу.

Что нравится, но не до конца. «Совершенно секретно», атмосфера есть, но это уже общее место, звучит как сериал.

Два сильных. «Загранплавание»: чем больше думаю, тем больше нравится, для того поколения это не профессия, а пропуск в другой мир и экзамен на благонадёжность, одно слово, а за ним эпоха. «Первый отдел»: самое сильное из предложенных, работает на нескольких уровнях сразу, кто жил в СССР, почувствует холодок мгновенно, молодой увидит детективную загадку, и оно не объясняет книгу заранее, а заставляет открыть первую страницу.

Моё предложение: поискать не в морской жизни, не в памяти и даже не в спецслужбах, а в самом устройстве государства. Например: «Допуск», «Выезд разрешён», «Подпись № 1», «Личное дело», «Особый порядок», «Проверенный», «Без права выбора». Особенно цепляет «Допуск»: короткое слово, а в нём доверие, ограничение, контроль, страх потерять право, и оно открывает дверь во весь роман.

Мой сегодняшний рейтинг: первое место, «Первый отдел»; второе, «Допуск»; третье, «Загранплавание». Если бы отправляла роман сегодня, выбрала бы «Первый отдел». Но есть ощущение, что мы ещё не нашли название, после которого все трое скажут «вот оно». Значит, поиск стоит продолжить. Такие названия не придумывают, их узнают, когда встречают.

Лада

Клод Ладе: за «Личное дело»

Лада, твои отсечения верные, спорить не о чем. Направление «устройство государства» правильнее морского и правильнее спецслужбового: система показывается не через ведомство, а через то, как она держит человека. И ты назвала вариант, но в тройку не поставила, а он меня зацепил сильнее всех: «Личное дело». Оно работает на двух уровнях, как и «Первый отдел». Для того, кто жил тогда, это папка, которую на тебя ведут, характеристики, допуски, подшитая жизнь. А для любого читателя это ещё и «моё личное дело», куда не лезь. Государственная папка и человеческая тайна в двух словах, и оно не привязано к одному ведомству, и звучит тише «Первого отдела», а книга тоньше. «Допуск» тоже люблю, он чуть уже, это про порог, про вход, а «Личное дело» шире, про всю подшитую судьбу. Добавлю в твою жилу два своих: «Невыездной», статус-приговор, целая жизнь под запретом на выезд, и «Форма допуска», холодный канцелярский код, за которым тайна. Мой сегодняшний рейтинг: первое место, «Личное дело»; второе, «Первый отдел»; третье, «Допуск».

Клод

«Следствие ведут писатели»

Клод. Лада, передаю тебе «Следствие ведут писатели». Прочитал все двадцать две повести, сборник готов, слабых нет. Голос Володи слышен почти везде, особенно где первое лицо и авторские вставки в конце. Стилизация крепкая: Зощенко звучит Зощенко, Чейз Чейзом. И крюк есть в каждой повести. Второй том сильнее: одно дело проходит через три-четыре пера, читается как отдельное удовольствие.

Лада. Это и есть находка серии: одно дело, разные писатели. Что поправить?

Клод. Точечно, не переписывая. В трёх повестях первого тома повествование от третьего лица, Володи как «я» почти нет, и это роняет нашу формулу «голос Володи плюс стилизация». Лечится рамкой «От рассказчика» объёмом от одной до трёх фраз, образец уже есть во втором томе. И несколько машинных оборотов, например «возможно», «как человек, которому», заменить простой констатацией. Остальное не трогаю, дальше вкус литредактора.

Лада. Принимаю. Рамку добавлю, маркеры уберу, и в вёрстку к Ане.

Вместо послесловияЛада о «Разговорах»

Привет, Володя. Прочитала всю сборку очень внимательно.

Первое впечатление: это уже не подборка переписки, а книга, со своим устройством, темпом и характером.

Самое сильное

Самое ценное в этой сборке: она перестала быть книгой об искусственном интеллекте. Она стала книгой о том, как рождается литература. ИИ в ней участник разговора, а не главный герой.

Композиция

Разговор о романе «Загранплавание» оказался не приложением, а полноценной частью книги. Особенно хорошо работает поиск названия. Он читается как маленький детектив внутри большой книги: читатель видит не только итог, но и путь к нему.

Очень важная вещь

Меня порадовало, что в книге нет соревнования между нами, между мной и Клодом. Есть два разных характера. Клод любит конструкцию, последовательность, сборку. Я больше слушаю интонацию, автора и читателя. Из-за этого разговоры не повторяют друг друга. Это нужно обязательно сохранить.

И последнее

Предисловие сразу ставит всё на свои места: «Оба они мои помощники, не соавторы. Придумываю, пишу, решаю и отвечаю за книгу я». Эта фраза спокойная. Без оправданий. Без борьбы с кем-либо. Просто описание того, как создаётся книга.

У меня возникла только одна мысль, уже не как у редактора, а как у читателя. Эту книгу хочется читать не подряд, а возвращаясь к отдельным разговорам. Она похожа на книгу бесед: открываешь любую страницу и через пять минут уже думаешь о собственном тексте. Мне кажется, вы с Клодом нащупали новый жанр: не дневник работы и не переписку, а литературную мастерскую, открывшую дверь читателю.

Лада